***
В черношёрстный мокрый сырой подвал
я спускаюсь часам к пяти ежедневно.
Как я рвался ввысь, а тебя называл
спасеньем духа и болью нежной…
Разлетались вокруг меня кирпичи,
но пока ни один по виску не вдарил.
И теперь есть у меня ключи
от ворот, где нас дьявол лениво жарит.
Ни свечи, ни лампы, ни светлячка
в этой клети, забитой по горло мраком,
и из каждого пустячка
вылезает бешеная собака.
И она, впиваясь в запястье дня,
мне в отраду, и я ей жамкаю лапу,
всех на свете во всём и вокруг виня,
заходясь от ужаса или страха.
Мне давно весь шорох вчерашних дел
не даёт покоя. И даже злости
не хватает, чтоб руки к тебе воздел,
и чтобы вдруг не болели кости.
Вот шаги на лестнице — словно хруст
позвоночника после кроватной дужки.
И не может, не сможет мне Златоуст
предложить ни совести, ни полушки.
Каждый вечер тянется, как вода,
что струйкой льют в домашнее тесто.
И не нынче, не завтра и никогда
не найдёт он в сутках тепла и места.
Отчего же сохнет к утру гортань,
и дрожат без ветра кружки затылка,
безнадёжно серые, словно дрянь,
что давно залезла в жизнь и в бутылку?
Ну и ладно, в конце концов. Ну и пусть.
Но мешает запах листвы опрелой.
Я боюсь того, что в сомненьях бьюсь,
и того, что это осточертело.
Не получится скомканной простынёй
мерить будущего терзанья.
Ночь однажды уйдёт и не станет днём,
омывающим плечи поутру в ванне.
Кто там плакал вчера, кто молил, взывал —
всё равно, всё равно уже. Отлетело.
Время — это сырой подвал,
как прибежище мыслей, души и тела.
